Дневник войны, глава 294. «Шахеды каждый день летают, а гусей в небе сейчас редко увидишь»

Ура! Наконец-то весна! Я пережила эту проклятую зиму! Пока весь мир в панике обсуждает Третью мировую, Кривой Рог просто наслаждается солнышком и неожиданно теплой погодой. Мы живы, и это сегодня – главная новость.

Раньше, планируя поездку, я открывала приложение с погодой. Смотрела на солнце или ветер. Сегодня этого мало. Теперь, прежде чем бронировать билет, я проверяю прогноз войны.

Что за тенденция начинать войны в феврале?

Паника, взрывы в Бахрейне, Катаре, Израиле, ОАЭ. А украинцы поют оду весне и отмене графиков света. И честно говоря, когда ты живешь в Украине, то Третья мировая воспринимается уже как обычная суббота. График стандартный: 28.02 – война, 01.03 – весна, 02.03 – на работу.

Весь тайм-менеджмент свелся к двум коротким фразам, которые звучат в каждом втором разговоре:

– Какие планы?

– Дотянуть до весны.

– А глобальнее?

– Дожить до лета.

Когда ты видишь кадры с Ближнего Востока – из мест, которые еще вчера казались стерильно безопасными и неприлично богатыми – то четко осознаешь: география безопасности мертва.

Я привыкла думать, что война – это то, что происходит «здесь», у нас. Что где-то там, за горизонтом, есть стабильный мир, где самая большая проблема – это задержка рейса. Но новости смывают эти иллюзии.

Теперь ты смотришь на расписание вылетов и невольно высчитываешь траектории не самолетов, а ракет. Ты проверяешь не «влажность воздуха», а готовность ПВО в регионе, куда собиралась на отдых.

Война окончательно перевернула наши представления об экстраординарном. Теперь «редкое» и «повседневное» поменялись местами в нашем сознании. Недавний утренний диалог со знакомым – лучший тому пример:

– Представляешь, я сегодня утром видела, как клин гусей летел. Красиво так.

– А я утром видел, как шахед сбили прямо надо мной.

– Ой, ну ты и сравнил! Шахеды каждый день летают, а гусей в небе сейчас редко увидишь.

Нас часто критикуют за этот неудержимый, порой пограничный юмор. Мир содрогается от новостей с Ближнего Востока, а украинские соцсети взрываются новой волной мемов. Для внешнего наблюдателя это выглядит как цинизм. Но правда в другом.

Антрополог Владимир Пропп писал, что у многих архаичных народов смех был главным признаком того, что ты – не мертвец. В царстве мертвых царит вечная тишина, там нет смеха. Смех – это привилегия тех, в ком пульсирует кровь.

Ричард Докинз в 1970-ых ввел понятие «мема» как культурного аналога гена. Мем – не просто картинка, а репликатор, вирус идеи, который мутирует, эволюционирует и размножается в сознании масс.

Мем работает как идеологический троянский конь. Вместо того чтобы позволить вирусу паники размножаться в наших головах, мы запускаем свой контрвирус – ироничный, стойкий, живучий. Мы не просто хохочем над опасностью – мы перехватываем инициативу в информационном поле.

Мем делает то, чего не может сделать сухая аналитика: он лишает смерть ее главного оружия – сакрального трепета. Страх не может жить там, где царит остроумная мутация идеи. Мы инфицируем окружающий хаос своим жизнеутверждающим цинизмом.

Просто украинцы – народ, который слишком хорошо изучил анатомию тьмы, чтобы позволить ей забрать наше последнее оружие – способность улыбаться. Так что, мемы для меня – не смех, а единственная доступная форма сохранения здравого ума.